Штурм. Обычные условия — артиллерийский обстрел, стрелкотня. Я снова в первых рядах. Снаряд метко прилетел в дерево, рядом с которым я находился, поэтому все осколки оказались мои.
Я лежал лицом в землю и чувствовал такую сильную боль, которую не в силах описать, — мне пробило каску, голову, череп, выбило глаз, пробило рёбра и перебило руку и ногу. В тот момент я не потерял память, не начал бредить. Нет. Наоборот, чётко осознавал: я лежу на территории Украины и всё, что я могу, — это кричать от невыносимой боли. Второй глаз также не мог открыть, потому что упал на что-то жёсткое и видел только темноту.
Мне казалось, что все ушли. Взрыв был огромной силы, и я подумал, что пацаны, которые шли сзади, видели это и, наверное, решили: меня нет в живых, ведь я просто упал и не шевелился. Я был весь в крови и понимал, что никто мне не поможет, и на этом моя история заканчивается. В голове я прокручивал хорошие и плохие моменты, которые произошли за мои недолгие двадцать два года. Как только эти красочные воспоминания пропадали, я снова видел только темноту.
Мы были примерно в ста метрах от блиндажа противника, и я размышлял, что же со мной будет. Возможно, надо мной поиздеваются и убьют. Возможно, прилетит ещё один снаряд. Думал, что хорошо бы взорвать себя гранатой, когда услышу противника, чтобы зацепить их взрывом. Обычно я брал с собой гранаты, но именно в тот день на мне их не было. Мне не хотелось погибнуть от рук врага или ещё хуже — попасть в плен. Для меня это было бы позором. Но сейчас я не мог даже пошевелиться.
Вдруг я почувствовал, как кто-то прикоснулся к моей спине. Голос спросил: «Моряк, Моряк, ты как?» Челюсть была перебита, но я пытался издавать звуки, чтобы дать знак, что я живой. Это был мой боевой товарищ, который пришёл меня спасти.
Моё состояние было тяжелейшим, любое касание отзывалось дикой болью, и было сложно придумать, как перетащить меня. Я всегда смотрю на жизнь с позитивом и стараюсь искать хорошее, но в той ситуации я осознавал, что помочь мне практически невозможно. Я стал просить товарища, чтобы он оставил меня там. У него семья: двое детей, жена. Я кричал от боли и просил его оставить меня.
Он дал мне понять, что не собирается этого делать, лёг на меня, дабы укрыть от осколков в случае, если прогремит ещё один взрыв.
— Ты плох, и неясно, сколько тебе осталось, но тебе нужно жить! — его слова заставили меня проронить слезу, благодаря чему я смог приоткрыть глаз. Перед собой я увидел лужу крови.
— Ты видишь, сколько крови?
— Я-то вижу. А ты видишь?
— Ну да. Кровь вижу, деревья вижу.
— А встать ты можешь?
— Mory.
— Вставай! Тебя дома ждут!
Он говорил мне вещи, которые я смутно помню, но именно после его слов я почувствовал, что мне нужно выжить. Нельзя просто так сдаваться!
Сослуживец взял меня под руку, которая не была ранена, и мы пошли.
В этот момент по нам снова открыли огонь. Мой товарищ будто потерял страх — не боялся ни пуль, ни взрывов. Просто шёл вперед. Так мы прошли два километра до нашего блиндажа.
А потом часа четыре мы ждали с ним эвакуацию, сидя в окопе спина к спине.
Любой дрон мог нас заметить, но этого не случилось.
Мы выжили.
Владислав П., ветеран СВО Нижегородская область